Реферат Институциональная экономика

ФГОБУ
ВПО «СибГУТИ»

Кафедра
экономической теории

Реферат
по институциональной экономике
на
тему:

«Институциональная
политика РФ»

Выполнил:
ст-т 2 курса ф-та ИЭФ,
гр. ЭМ-24 Домшинский
В.В.

Проверила:
Кулешова Т.А.

Новосибирск
2013

Политическое
развитие России в 2000-е годы характеризовалось
упадком и разложением важнейших
политических институтов, которые задают
правила игры для осуществления власти
и управления в стране. Хотя эти тенденции
нашли отражение в многочисленных
негативных оценках положения дел в
России с точки зрения демократии,
качества государственного управления
и верховенства права, анализ их причин
и последствий остается резервом
исследовательской повестки дня.

Почему
и как российские политические институты
оказались крайне неэффективными для
развития страны, но при этом устойчиво
функционируют в режиме самоподдержания?
Каких траекторий дальнейшей эволюции
от них можно ожидать в обозримом будущем?
Можно объяснить институциональное
развитие посткоммунистической России
интересами политических элит, стремящихся
исключить любые вызовы своему доминирующему
положению и потому склонных поддерживать
неэффективное равновесие в политической
системе страны. До тех пор, пока издержки
такого равновесия для российских
правящих групп не превышают его выгоды,
оно будет поддерживаться всеми
заинтересованными сторонами. Хотя
продолжение такой политики может
усугубить проблемы страны, стимулы для
нарушения равновесия сегодня невелики.
Иначе говоря, в российской политике
возникла и укореняется «институциональная
ловушка». Политику институционального
строительства в России можно рассмотреть
на примере анализа эволюции трех
институциональных арен: (1) разделения
властей между президентом и парламентом
страны, (2) электоральной и партийной
систем и (3) механизма взаимодействия
федеральных и субнациональных органов
управления.

Политика институционального разложения: случай России

Преднамеренное
создание и поддержание неэффективных
институтов, ведущих те или иные общества
по пути институционального упадка и
разложения, следует считать нор­мой
политики институционального строи­тельства,
а отнюдь не отклонением от нее. Но
большинство специалистов, анализирую­щих
процессы институционального строи­тельства
(как в исторической ретроспективе, так
и в современную эпоху), склонны делать
упор на немногие «истории успеха»,
связан­ные с созданием устойчивых
эффективных институтов, обделяя вниманием
случаи институциональных провалов или
промежу­точные и неустойчивые варианты
институ­циональных трансформаций.
Ими подробно изучены «пакты элит» или
«обусловленные институциональные
компромиссы», воз­никающие в результате
структурно обуслов­ленного равновесия
сил внутриполитических факторов на
фоне высокой неопределенности, когда
успешный выбор институтов миними­зирует
издержки и раздвигает временные горизонты
участников политического про­цесса.
Иным вариантом успешной политики
институционального строительства
служит «навязанный» институциональный
выбор как средство внешнего управления
со стороны международной среды — будь
то оккупация Западной Германии после
Второй мировой войны или стремление
стран Восточной Европы войти в состав
Европейского союза и вынужденных
принимать его усло­вия. В свою очередь,
страны постсоветской Евразии могут
служить примерами своего рода «лаборатории»
или «естественного эксперимента» как
частичных и временных решений,
обусловливающих циклические неустойчивые
исходы институционального строительства,
так и преднамеренного создания устойчивых
неэффективных инсти­тутов, служащих
максимизации выгод правящих групп,
которые стремятся монополизи­ровать
политическую ренту. Сравнительные
исследования постсоветских государств
позволяют говорить о том, что последний
вариант возникал в ходе трансформаций
политических режимов тогда и там, когда
и где конфликты ключевых сторон оказались
решены по принципу «победитель получает
все». Процессы и последствия
институцио­нального строительства
постсоветских стран демонстрировали
существенные вариации как в траекториях
политических изменений, так и в
эффективности/неэффективности институтов.
Россия в этом отношении выступала на
фоне постсоветских соседей как особый
случай. Во-первых, путь страны в тупик
«институциональной ловушки» неэф­фективного
авторитаризма оказался слож­ным и
извилистым. Во-вторых, возможности ее
эволюционного выхода из этого тупика
становятся все более призрачными.

Россия на пути к «институциональной ловушке»

ЭПИЗОД 1: БОРЬБА ЭЛИТ И «КАРТЕЛЬНЫЕ СОГЛАШЕНИЯ»

(1993—2000) Процессы
институционального строительства в
постсоветских государствах во многом
стали побочным продуктом кон­фликтов
ключевых политических сторон — различных
сегментов элит, констелляции и политические
ориентации которых (во мно­гом
унаследованные от советского периода
истории) обусловливали как институциональ­ный
выбор, так и его политические послед­ствия.
Острые конфликты российских элит
обнаружились в 1992—1993 годах на фоне
развала СССР, глубокого экономического
спада и высокого уровня инфляции. Элиты
разделились на два лагеря, сложившихся
вокруг президента Бориса Ельцина и
вокруг Верховного Совета России. В
основе их борьбы, помимо разногласий
по эконо­мическим вопросам, лежало
стремление захватить доминирующую
позицию.

Распределение
ресурсов было очевидно неравным: Ельцин
был куда сильнее своих оппонентов,
пользовался более высокой массовой
поддержкой, поэтому цена подавле­ния
противников казалась довольно низкой.
В сентябре 1993-го он объявил о роспуске
парламента, но тот отказался подчиниться
и объявил импичмент президенту. Однако
после обстрела здания парламента из
танко­вых орудий парламентарии, не
имея выбора, были вынуждены сдаться.
Победа в «игре с нулевой суммой» стала
поворотным пунктом при выборе институтов:
в декабре 1993 года Ельцин, не встретив
серьезного сопротивле­ния, навязал
принятие на референдуме про­екта
конституции и гарантировал себе широ­кий
объем полномочий при почти полном
отсутствии сдержек и противовесов. Едва
ли не единственным формальным
институ­циональным ограничением
президентской власти было ограничение
срока президент­ских полномочий двумя
четырехлетними периодами подряд.

Казалось
бы, такое институциональное устройство,
возникшее в результате разреше­ния
конфликта элит по принципу «победи­тель
получает все», позволяло Ельцину — по
причине отсутствия институциональных
ограничений — применить стратегию
пода­вления оппонентов (подобно
действиям Лукашенко в Белоруссии после
1996-го). На практике, однако, вопреки вроде
бы открывавшимся институциональным
воз­можностям для неограниченного
произвола, Ельцин после 1993 года вынужден
был отка­заться от методов подавления
из-за нарастаю­щей фрагментации элит
на фоне слабости государства. Рыхлая
коалиция Ельцина распалась на несколько
конкурирую­щих клик, что вело к
повышению относитель­ной цены
подавления оппонентов, особенно в
условиях упадка и фрагментации силового
и еще больше — дистрибутивного потенциала
российского государства. У Ельцина не
было достаточно сил и ресурсов (включая
под­держку со стороны элит и общества
в целом) для того, чтобы одержать верх
над своими потенциальными противниками
на всех аре­нах. У его же потенциальных
противников, равно как и у других, не
было ни сти­мулов, ни ресурсов для
взаимной устойчивой кооперации по
принципу «негативного кон­сенсуса»
(несмотря на то, что на парламент­ских
выборах в декабре 1993-го оппозицион­ные
партии различных оттенков смогли
полу­чить около половины мест в
Государственной думе). Хотя политические
институты в тот период служили довольно
слабыми «фильтра­ми» деятельности
факторов, они тем не менее предотвращали
подрыв статус-кво и по умол­чанию
способствовали сохранению стихийно
сложившегося частичного и неэффективного
равновесия политических сил в стране.

В
этих условиях Ельцин, как доминирую­щий
участник российской политики, сменил
стратегию подавления на более дешевую
— на кооперацию с подчиненными, вклю­чая
и часть своих бывших противников, что
значимым образом отразилось на процессах
институционального строительства.
Начиная с 1994-го лагерь Ельцина инициировал
серию неявных «картельных соглашений»
элит. Ряд региональных лидеров, которые
были готовы «присягнуть» на лояльность
Ельцину, под­писали двусторонние
договоры с Центром, предоставившие им
многочисленные привилегии в части
налогов и прав собственности. Оппозиционные
партии и политики были включены в рамки
нового режима, не создавая при этом
угрозы его подрыва. Даже обла­дая
большинством в Государственной думе
(в 1996—1999 годах), они предпочитали
поли­тическое маневрирование и
компромиссы с исполнительной властью,
а не конфронтацию с правящей группой.
Эти компромиссы нашли отражение и в
практике институцио­нального
строительства: многие принятые с согласия
заинтересованных сторон законы (включая
и нормативные акты, регулировав­шие
отношения Центра и регионов, а также
электоральную политику) были полны
поло­винчатых формулировок, умолчаний
и «дыр». Президентские выборы 1996-го
сыграли ключевую роль в поддержании
«картельных соглашений» и сохранении
статус-кво. Хотя варианты отмены выборов
или непризнания их результатов в случае
поражения являлись одним из критически
важных аспектов кам­пании Ельцина, а
его команда даже было приступила к
роспуску Думы, цена подрыва существующих
институтов и выживания правящей группы
посредством подавления оппозиции (и
отказа от выборов) оказалась слишком
высока. Это могло расколоть элиты еще
глубже, чем в 1993 году. В итоге прези­дентская
команда вынуждена была пойти на сохранение
институтов и на менее дорогую кооперацию
с подчиненными, видя в этом наименьшее
из зол. Выборы, которые расценивались
как явно несправедливые, не говоря уже
о фактах фальсификации в пользу Ельцина,
не встретили отпора со стороны политических
сил, включая оппозицию, при­знавшую
их итоги.

Парадоксальным
образом, в условиях отмечавшейся всеми
наблюдателями слабо­сти российского
государства, российские политические
институты поддерживали, по крайней мере
на время, элементы демокра­тического
устройства. Но платой за такое поддержание
статус-кво стал ряд глубоких патологий
в политике и управлении. В части партийной
системы России специалисты критиковали
ее избыточную фрагментацию (из-за
повышенного предложения во всех сегментах
российского электорального рынка) и
высокий уровень электоральной
неустойчивости (из-за высокой эластичности
спроса избирателей). В общенациональной
и особенно субнациональной электоральной
политике также отмечалась ключевая
роль непартийных политиков, опиравшихся
на региональные и/или отраслевые группы
интересов. В части взаимоотношений
Центра с российскими регионами
наблю­далась спонтанная передача
важнейших рычагов управления сверху
вниз, к которым относились:

 полномочия
в сфере институционально­го регулирования
(принятие региональ­ных законов, ряд
из которых противоре­чил федеральным
нормам, а также систе­матическое
неисполнение федеральных законов на
уровне отдельных регионов), административные
ресурсы, в том числе влияние регионов
на назначение руко­водителей федеральных
органов власти, включая силовые структуры
(прокуратура, милиция), а в ряде случаев
также и их переход de facto в
подчинение региональ­ных
политико-финансовых (а порой и
кри­минальных) группировок [18],

 экономические
ресурсы, в частности, права собственности,
которые в значи­тельной мере переходили
под контроль региональных администраций,
игравших роль «группы вето» в экономической
политике,

— контроль
над бюджетными средствами, субнациональная
доля которых возросла в общем объеме
российского бюджета в 1998 году до почти
60 проц. за счет сокра­щения доли
средств, находившихся под управлением
Центра,

 утрата
Центром рычагов воздействия на
региональные политические процессы и
превращение региональных элит в группы,
способные осуществлять право «вето» в
ходе федеральных выборов, тем самым
вынуждая Центр к новым уступкам. Наконец,
в части взаимодействия зако­нодательной
и исполнительной власти в условиях
«разделенного правления» проис­ходило
систематическое откладывание или
замораживание принятия многих крайне
необходимых стране законов, что
блокирова­ло проведение важнейших
реформ. По сути, неэффективное
институциональное равнове­сие в
России сыграло немалую роль в финан­совом
кризисе 1998 года.

Частичное
равновесие неэффективных институтов
сопровождалось острыми кон­фликтами
элит, возникавшими всякий раз при
изменении баланса сил между сторонами.
В преддверии электорального цикла
1999—2000 годов рыхлая коалиция регио­нальных
лидеров и «олигархов» была готова к
захвату доминирующей позиции, стремясь
к победе на конкурентных выборах. Но
такой сценарий развития событий не был
реализован, причем не только из-за
соотно­шения сил, стихийно сложившегося
в ходе «войны за ельцинское наследство»,
когда Владимир Путин и его окружение
добились смены предпочтений региональных
лидеров и представителей бизнеса,
игравших в ходе кампании ключевую роль.
Проблема была и в том, что низкая
эффективность российских политических
институтов, особенно остро проявившаяся
в ходе финансового кризиса 1998-го, не
устраивала российский полити­ческий
класс, который стремился не только
максимизировать собственные выгоды в
ходе многочисленных конфликтов, но и
преодо­леть стихийно сложившееся
частичное институциональное равновесие.
В этой связи отмечался «запрос на
рецентрализацию», доминировавший после
1998 года среди российских элит. Но и идеи
усиления полномо­чий парламента,
ограничения президентской власти и
консолидации партийной системы
присутствовали в ходе думских выборов
1999-го в программах ряда партий независи­мо
от их ориентации. Запрос на институ­циональные
изменения, однако, был вопло­щен в
жизнь таким образом, что лекарство от
патологий 1990-х годов оказалось страшнее
самой болезни.

ЭПИЗОД 2: «НАВЯЗАННЫЙ КОНСЕНСУС» (2000—2010)

Казалось
бы, переход президентской вла­сти от
Ельцина к Путину в начале 2000-го открывал
новые возможности для успешного
институционального строительства в
России. Но, получив доступ к доминирую­щей
позиции, Путин не имел никаких сти­мулов
ее ослаблять; напротив, исправление
институциональных патологий в 2000-е годы
оказалось направлено не на повышение
эффективности институтов, а на их
ослабление и на снижение автономии
подчиненных. Именно эти цели и преследовали
институциональные измене­ния 2000-х,
связанные с рецентрализацией государства
и переформатированием рос­сийской
электоральной и партийной систем. Хотя
формальное распределение полномо­чий
между президентом и иными сторонами
российской политики на первых порах не
претерпело изменений, сам характер их
взаимодействий качественно изменился.
«Картельные соглашения» элит при Ельцине
распадались из-за низкой эффективности
институтов, побуждавшей подчиненных
акторов искать автономии по отношению
к доминирующему актору, который был не
способен устойчиво защищать свои
позиции. При Путине условия новых
«картельных соглашений» приобрели
характер «предло­жения, от которого
невозможно отказаться», или своего рода
«навязанного консенсуса».

В
свою очередь, доминирующая стратегия
«лояльности» Путину со стороны
подчинен­ных была вызвана недостатком
у них ресурсов для «протеста». Для Путина
изначальный выбор в пользу кооперации,
а не подавления был обусловлен
обстоятель­ствами его прихода на
политическую сцену в качестве президента.
В начале 2000-х годов его преобладание в
контроле над ресурсами было относительным,
а не абсолютным, поэтому и цена подавления
противников была весьма высокой. Это с
особой отчетливостью обнаруживается
на фоне предшествующего десятилетия
жестких межэлитных конфликтов, низкой
эффективности институтов и высокой
неопределенно­сти. Кооперация с
подчиненными была выгодна для Путина,
который благода­ря этому увеличил
свой контроль над ресур­сами и успешно
ослаблял своих младших партнеров
посредством тактики «разделяй и
властвуй». Такая констелляция во многом
определялась неформальным торгом
под­чиненных акторов с доминирующим
и между собой в рамках «навязанного
консенсуса», а не посредством значимой
электоральной конкуренции. Но условия
хрупкой сделки оказались нарушены,
когда доминирующий актор смог сосредоточить
в своих руках объем ресурсов, позволивший
резко снизить цену подавления.

С
начала 2000-х годов Государственная дума
поддерживала почти все президентские
законопроекты независимо от их
содержа­ния, а преобразованная в
«Единую Россию» (ЕР) «партия власти»
обладала большинством мест в нижней
палате. Парламентское доминирование
партии, обусловленное имплицитной
коалиционной политикой пар­тии на
думских выборах 2003-го, изменения­ми
думского регламента и формированием
«сфабрикованного сверхбольшинства»,
позволило ЕР получить более чем 2/3
дум­ских мандатов. У ЕР, так и не ставшей
авто­номной от президентской
администрации, которая руководила ею
по принципу «внеш­него управления»,
не было стимулов к укреплению Думы.
Более того, провозгласив устами своего
лидера Бориса Грызлова, что «парламент
— не место для дискуссий», она сознательно
превратила его в маловлиятель­ный и
малозначимый институт. В дополнение к
этому Путин создал федеральные округа
по всей территории страны, назначив
своих представителей с полномочиями
коорди­нировать деятельность
федеральных мини­стерств и ведомств
в регионах, а также кон­тролировать
использование федерального имущества
и средств федерального бюджета. Ресурсы
региональных лидеров, прежде рас­полагавших
полнотой власти в своих «вотчи­нах»,
были серьезно ограничены, а в верхней
палате парламента — Совете Федерации
— их сменили назначенные чиновники,
после чего палата утратила всякое
политическое значе­ние. Президент же
получил право распускать региональные
легислатуры и отстранять от должности
глав исполнительной власти регионов в
случаях нарушения ими федераль­ных
законов. Одновременно Путин начал атаки
на независимые СМИ, большинство из
которых были вынуждены прибегнуть к
самоцензуре и/или перешли под прямой
либо косвенный контроль государства
или связанных с ним бизнес-групп. Путин
заявил о «равноудаленном» подходе
государства к бизнесу в обмен на отказ
последнего от уча­стия в принятии
ключевых политических решений, в то
время как несогласные с этим подходом
были подвергнуты преследовани­ям,
наиболее ярким примером чего стало
«дело Юкоса». Резюмируя, можно сказать,
что после 2000 года Путин не только добился
прекращения конкуренции элит, но и смог
осуществить институциональные изменения,
ослаблявшие позиции всех политических
сторон, кроме доминирующей. В итоге
пре­зидентская администрация
превратилась в единственный центр
институционального строительства в
стране, а главной целью политики
институциональных изменений стало
формальное закрепление монополии
правящей группы на власть и на извлечение
ренты.

Если
на первом этапе и рецентрализация, и
реформирование электоральной и партий­ной
систем в качестве побочных эффектов
стимулировали некоторое ослабление
про­извола субнациональных авторитарных
режимов и даже рост политической
конку­ренции на региональных и местных
выбо­рах, то новый раунд институциональных
изменений, начатых после 2003—2004 годов,
повлек за собой упадок и разложение (и
без того слабых) демократических
институтов. После 2003-го Кремль инициировал
новую волну реформ, направленных на
дальнейшее ограничение поля политической
конкурен­ции. К ним следует отнести:
повышение барьера для прохождения
списков партий в Государственную думу
(и в большинство региональных легислатур)
с 5 проц. до 7 проц. и принятие в новой
редакции закона о политических партиях,
ужесточившего орга­низационные
требования и требования член­ства
при регистрации политических партий
на фоне перерегистрации ранее созданных
партий на новых условиях. Это существенно
повысило входной барьер на российском
рынке партийной политики: создание
новых партий стало крайне затруднительным,
а численность партий в 2003—2008 годах
сокра­тилась с 46 до 7. Кроме того, запрет
на соз­дание предвыборных блоков
сделал крайне затруднительным выживание
малых партий. Реформа избирательной
системы на думских выборах (замена
смешанной системы голо­сованием за
закрытые партийные списки) повысила
партийную дисциплину внутри ЕР и
лояльность ее депутатов Кремлю, позволив
ЕР достичь электорального доминирования
по итогам думских выборов 2007-го. Успеху
«Единой России» способствовало немало
факторов, начиная от высокого уровня
мас­совой поддержки Владимира Путина
и закан­чивая несправедливым характером
выборов, но вместе с тем ни одна иная
партия не способна была представить
адекватную аль­тернативу «партии
власти». Кроме того, при­нятие Думой
новых законов, усиливавших государственный
контроль над общественны­ми организациями
и ставивших их в зависи­мость от
органов власти, а также изменение правил
проведения публичных мероприятий
развязывали властям руки в том, что
касается предотвращения антисистемной
мобилиза­ции в рамках гражданских
общественных инициатив и силового
подавления протест-ных акций (масштаб
которых в России, впро­чем, оставался
невысок на протяжении всего постсоветского
периода).

Начиная
с 2003-го, по инициативе пре­зидентской
администрации, на выборах региональных
легислатур была принуди­тельно введена
смешанная избирательная система,
призванная закрепить влияние в регионах
общефедеральных партий и, пре­жде
всего, главного орудия Кремля — «Единой
России». Но эта мера дала лишь ограни­ченный
эффект с точки зрения усиления контроля
Центра над локальными лидерами. Напротив,
в 2003—2004 годах ЕР добивалась успехов на
региональных и местных выборах лишь
там, где отделения этих партий сами
находились под контролем губернаторов
и/ или мэров городов. У тех же не было
стиму­лов класть все яйца в одну
корзину, поэтому они распределяли свою
поддержку между разными партиями и
блоками, созданными подконтрольными
им отделениями общена­циональных
партий. Хотя стимулирование межпартийной
конкуренции само по себе рас­ширяло
набор политических альтернатив на
региональном и местном уровнях и в
перспек­тиве могло бы способствовать
подрыву субна­ционального авторитаризма,
такое развитие событий не входило в
планы лидеров страны, заинтересованных
прежде всего в удержании власти в ходе
федеральных выборов 2007— 2008 годов. Такой
исход мог быть обеспечен, помимо прочего,
включением субнациональ­ных
«политических машин» в состав
общена­циональной «колонны». Поэтому
принятое Центром в 2004-м решение об отмене
выбо­ров глав исполнительной власти
регионов стало логическим продолжением
политики рецентрализации. Введение
фактического назначения глав исполнительной
власти реги­онов, по сути, означало
новый неформальный контракт между
Центром и локальными лиде­рами, который
решал проблему взаимных обязательств,
ранее препятствовавшую пре­вращению
«Единой России» в доминирующую
партииИнституциональные
изменения также порождали новые стимулы
для локаль­ных лидеров, вынуждая их
быть лояльными ЕР и при этом не оставляя
им прежних воз­можностей для
диверсификации политиче­ских
инвестиций. Вряд ли следует удивлять­ся
тому, что на думских выборах 2007-го 65 из
85-ти глав исполнительной власти регионов
вошли в список ЕР, хотя еще на думских
выбоpax 2003-го в нем значилось менее
половины региональных лидеровСпособность
кон­тролировать электоральный процесс
любы­ми средствами, а отнюдь не
эффективность регионального и местного
управления обе­спечивали выживание
назначенных Центром региональных
лидеров и в ходе федеральных выборов
2007—2008 годов, и в последующий период.
Компромисс между федеральными и
локальными лидерами, достигнутый по
схеме «монопольное сохранение власти
в обмен на «правильные» результаты
голосования», стал не просто важнейшей
составной частью российского авторитаризма,
но и был закре­плен институционально.

В
конце концов, институциональные
изме­нения 2000-х закрепили «навязанный
консен­сус» российских элит, уничтожив
возможные альтернативы статус-кво и/или
сделав их цену для всех акторов
запретительно высо­кой. Доминирующий
актор смог закрепить свое монопольное
господство, сравнительно безболезненно
передав пост главы государ­ства
подобранному им лояльному преемнику
(Дмитрию Медведеву). Хотя оппозиционно
настроенные наблюдатели связывали со
сменой президента России свои надежды
на институциональную либерализацию, у
нового главы государства не оказалось
ни стимулов, ни ресурсов для радикальных
реформ в этом направлении. Предпринятые
в ходе его пре­зидентства институциональные
изменения в основном выступали средством
«тонкой настройки», призванной частично
исправить некоторые «перегибы» прежних
преобра­зований, предпринятых его
предшествен­ником. Такие шаги, как
формальные отчеты правительства перед
Думой, снижение требований к численности
политических партий при их регистрации
с 50 тыс. до 45 тыс. чле­нов, предоставление
1—2 мест в Думе парти­ям, получившим
от 5 до 7 проц. голосов на выборах, наделение
партий, победивших на региональных
выборах, правом предлагать президенту
кандидатуры на посты губернаторов
регионов (наряду с частичным обновлением
самого состава губернаторского корпуса),
были явно косметическими. Да и отдельные
шаги по оживлению созданных ранее
второстепенных политических инсти­тутов
(Общественная палата, всевозможные
консультативные советы и т. д.) имели
откро­венно имитационный характер.
Но важней­шим институциональным
преобразованием периода президентства
Медведева стали поправки в Конституцию,
которые продлева­ли срок президентских
полномочий с 4 до 6 лет и срок полномочий
Думы с 4 до 5 лет, что, безусловно, было
направлено на сохранение статус-кво в
политическом устройстве стра­ны.
Период президентства Медведева в этом
отношении демонстрировал консолидацию
российского политического режима на
фоне отсутствия значимых акторов,
способных бросить ему вызовы; даже
глубокий экономи­ческий спад, вызванный
глобальным кризи­сом 2008—2009 годов, не
создал существен­ных стимулов для
подрыва статус-кво и/или для новых
реформ. Иными словами, главным результатом
институциональных изменений 2000-х в
России стала целенаправленная «порча»
политических институтов, максими­зировавшая
прибыль правящих групп за счет усугубления
тяжелых «детских болезней» периода
1990-х годов и последующего их перерастания
в хронические заболевания.

Институциональная ловушка: тупик «стабильности»

Важнейшим
итогом институционального строительства
последних двух десятилетий в России
стало становление и последующая
консолидация трех важнейших формальных
институтов (институционального «ядра»)
российского политического режима:

 монопольное
господство фактического лидера
федеральной исполнительной власти в
сфере принятия политических решений;

Leave a Comment